Заключение

Даже в 1938 г. людям, презрительно относившимся к мексиканской революции, легко было издеваться над ее конкретными результатами. За тот же период многие дру­гие страны осуществили более значительные реформы при меньшей огласке. В 1938 г. Мексика была еще отсталой страной, сохранившей кастовый строй. В то время как поли­тические деятели и промышленники Федерального округа на­слаждались европейской роскошью, средняя рабочая семья попрежнему жила в лачуге из одной комнаты и зарабаты­вала недостаточно не только для редких развлечений, но даже для удовлетворения своих основных нужд. Шестилетний план предусматривал минимум заработной платы, обещанный в статье 123 конституции, и этот минимум сво­дился к 1,5 песо в день. Но если рабочие в наиболее раз­витых отраслях промышленности зарабатывали вдвое или втрое больше этой суммы, то имелись районы, где не был достигнут даже этот минимум. Более половины сельского населения попрежнему работало на асиендах и питалось главным образом лепешками тортильяс и перцем. Даже в Федеральном округе, на окраинах Мехико, имелись индей­ские деревни, обитатели которых жили в хижинах из не­обтесанного камня, таких низких, что в них нельзя было стать во весь рост, и спали на голой земле. Индейские племена в горах Герреро и лесах Чиапаса недалеко ушли от каменного века. Употреблялось еще 54 различных индейских языка. Свыше миллиона человек не говорило по-испански, еще миллион человек объяснялись преимуще­ственно по-индейски. Более половины населения оставалось совершенно неграмотным.

И все же сводить революцию к статистическим данным значило бы недооценить ее подлинное значение. Она про­извела глубокую перемену в национальном сознании. Вновь ожила индейская культура, задавленная со времени ис­панского завоевания. Война за независимость не достигла своих главных целей, а Реформа боролась с туземной ти­ранией при помощи иностранной идеологии; но революция дала Мексике национальную цель. Задачей, разрешением которой постепенно занялась послереволюционная Мекси­ка, было сплавить индейский жизненный уклад с тем, что есть ценного в современной цивилизации, включить ин­дейские качества в современное общество, не уничтожая их.

Иностранные наблюдатели нередко пытались све­сти мексиканскую систему к той или иной из господству­ющих идеологий послевоенного мира. Если иностранные промышленники часто видели в мексиканской диктатуре диктатуру пролетариата, то иностранные радикалы, даже при режиме Карденаса, были склонны находить в ней сходство с фашизмом. Однако в действительности мекси­канская система является системой sui generis.

Революционный характер этой системы с большой творческой силой проявился в области искусства. После­революционная Мексика была ареной возрождения, являв­шегося выражением идеалов народа, выходящего из эпохи феодализма. Во всем этом было нечто общее с великим ев­ропейским Возрождением. Вновь развился свойственный индейским народам талант к изобразительным искусствам, и Мексика стала давать лучшие архитектурные произве­дения и картины во всей Америке. Такие художники, как Ривера и Ороско, исповедывавшие учение Маркса, созда­ли, например, в фресках, заказанных политическими дея­телями для стен общественных зданий, гневные каррикатуры на вероломных руководителей, обогатившихся благо­даря революции. Но наряду с ненавистью, породившей эти суровые произведения, в художниках мексиканской рево­люции жила вера в будущее Мексики, теплое и живое понимание индейских легенд, индейских фиест, красок индейской жизни; так, они дали картины, изображающие идеальный мир, где крестьяне будут пахать свою собст­венную землю, а мечты Морелоса и Сапаты станут дейст­вительностью. Тот же бунтующий энтузиазм вдохновлял другие искусства. В деятельности таких композиторов, как Карлос Чавес, традиционные индейские мелодии легли в основу национальной музыки. Темами романа эпохи рево­люции служили подвиги Вильи и Сапаты, а также жизнь индейских крестьян, с которой мексиканские интеллигенты знакомились теперь впервые. Хотя этот роман нередко был лишен технического совершенства литературы эпохи Диаса, он отличался жизненностью, до которой далеко было прежним мексиканским писателям.

Брешь между креолом и индейцем в мексиканской куль­туре отнюдь не была заполнена. Течения, распространен­ные среди мексиканских интеллигентов и представленные Автономным университетом[1] и философией Антонио Касо и Хосе Васконселоса, остались испанскими, католическими и потенциально фашистскими; но революционное течение, хотя его теоретические выражения часто носили примитив­ный характер, было несравненно более творческим.

Революционные мечтатели надеялись, что мексиканское крестьянство перейдет от своего примитивного хозяйства к кооперации. Дать мексиканской деревне блага современной техники, не разрушая индейских навыков совместного труда, освободить индейцев от первобытных суеверий, сохра­нив в то же время то эстетическое чувство, которое нашло свое выражение в корридос, танцах и фиестах, — все эти возможности были постепенно осознаны в годы революции.

В этих рассуждениях было, вероятно, много утопическо­го. Вся революционная программа зависела от роста про­изводительности членов эхидос, для чего, в свою очередь, необходимо было пробуждение у них новых потребностей, новых интересов. Но когда жизненный уровень кре­стьян повысился, в их среду начали проникать аме­риканские обычаи, осуждаемые как реакционерами, так и революционерами. Американские кинофильмы и танцовальные мотивы стали появляться даже в далеких де­ревнях, куда можно добраться только на мулах. В 20-е го­ды многие мексиканские рабочие эмигрировали на поиски американской заработной платы. Они вернулись на родину в эпоху депрессии и послужили средством проникновения в Мексику американской культуры.

Нельзя предсказать, какими путями национальный ха­рактер и современный уклад жизни в конце концов приспо­собятся друг к другу. Мексика может не оправдать надежд некоторых ее поклонников. Но важно то, что 12 миллионов ее деревенских жителей приобретают новую веру в буду­щее, что ее индейские народы создают новые культурные ценности и их культура приобретает самостоятельный ха­рактер. Даже при Обрегоне и Кальесе аграрные реформы не были совершенно бесплодными. Существовали эхидос, нашедшие бескорыстных руководителей и не отравленные ядом политической коррупции. То там, то сям появлялись рассеянные по различным частям страны образцовые дере­венские общины, ячейки нового общественного порядка, ко­торый когда-нибудь, быть может, распространится по всей Мексике. В этих ячейках крестьяне сумели организовать совместный труд: они изучают новые методы в сельском хозяйстве, покупают тракторы и сельскохозяйственные ору­дия, новые семена и скот, совершенствуют ирригацию и сани­тарию, строят бетонные дома с современными ванными, современные дороги, школьные и общественные здания. Подобно индейцам майя в юкатанской деревне Чан Ком, они уже не вспоминают легенды о рае, каким будто бы была Мексика до прихода испанцев. Теперь они смотрят вперед, мечтая о том времени, когда каждый крестьянин будет жить в каменном доме и иметь свой скот и фонограф, когда деревенский кооператив повезет на рынок свою куку­рузу и овощи в коллективном грузовике, а иностранцы будут приезжать в деревню в автомобилях и восхищаться ее достижениями[2]. Неуклонный рост подобных общин в течение 20-х и 30-х годов и постепенное распространение влияния этих новых надежд на крестьян, работавших на помещиков или угнетаемых политиканами, были гораздо более значительными явлениями, чем неистребимость кор­рупции и тирании среди революционных деятелей. Эти яв­ления показывают, что индейская Мексика начинает, нако­нец, освобождаться от четырехвекового владычества белых и что индейские народы обладают достаточной жизненной силой, чтобы стряхнуть привычки, созданные у них угне­тением и эксплоатацией, и создать свое будущее своими собственными руками[3].